Александр Яковлев

ил дождик.

А.Н. в дальнем углу дачного участочка в резиновых сапогах что-то наковыривал в тачку лопаткой, отрывая яму вокруг ручейка.
«Хочу вот бассейн тут напустить, чтобы эти огольцы барахтались».
Огольцы — внуки, искусанные комарами, со сбитыми коленками, босые и озорные, носились по участку, по комнаткам и ступенькам дачи.
«Вот все наблюдаю, как они изворачиваются, чтоб лениться, — улыбается вслед очередному, — чтоб деду не пособлять…»
Ярославский школьный учитель, он прошел войну «от звонка до звонка». По-северному окающий, с негнущейся после ранения ногой, невысокий, лысеющий — его биография и внешний вид как нельзя лучше вписывались в понятие советского человека, коммуниста, верной опоры партии, классово-своего.
Он этим и стал — ответственным сотрудником Центрального Комитета. Но за всей этой «мимикрией» был редкий ум, больная совесть, пытливое сомнение и жажда знать.
«Историки подсчитали — 14 (а некоторые говорят 18) раз в России начинали „перестройку“. И каждый раз — ещё со времен Ивана Грозного все проваливалось».
В глухую пору — в 1972 году — А.Н. написал и напечатал статью «Против историзма» — о надвигающемся махровом национализме. Результат — ссылка на 10 лет послом в Канаду. Десять лет размышлений и чтения, сравнения, узнавания в этой удивительной голове сложили ту идею, исполнителем которой стал другой отважный человек нашего времени — Михаил Сергеевич Горбачёв. С них и началась наша 14-я (или 18-я) попытка перестроить нашу жизнь.
Мы сидели в его кабинете и разговаривали — обо всём. Младшая внучка на полу рисовала моим карандашиком. Старшие забегали поглядеть, как выходит дедушка.
О путче ГКЧП: «Ну что они, — выпил два стакана, потом ещё два, и ушёл. Они не могли договориться о власти. А после 4-то стаканов о чём договариваться?»
«У дома все эти дни меня две машины ждали. У них списки были готовы. На уничтожение коммунистов, интеллигенции. Два раза венки кладбищенские под дверь клали. Наташину (это дочка) машину сожгли. В Толю (это сын) стреляли».
О Жириновском: «Мы сами его и нашли. Ещё в ЦК — трое было кандидатов, его решили оставить. Своими руками и состряпали».
О Горбачеве: «Я ему говорю — „М.С., что же это, у меня весь кабинет в жучках“? А он в ответ — „И у меня их, наверное, полно!“ Я эдак работать-то не смог. Так и разошлись».
О Крючкове (тогда министре КГБ): «Он ведь, гляди, объявил, что я (это после августа 91-го года) — агент спецслужб запада. Враг я, значит. Образ врага всегда даёт возможность не думать, не искать истинных причин явления. Это вот иррациональное сознание и рождало и рождает всё — крестовые походы, охоту на ведьм, путчи, борьбу с космополитами…
Если бы встретил Крючкова — по морде бы дал или плюнул прямо в рожу".
И ещё о многом говорил он за те четыре часа, что я растягивал, вырисовывая, чтобы не уходить.
Размышления этого мудрого и красивого человека пересказывать бессмысленно — теперь, когда одним из результатов (не многих, увы) стали свобода слова и печати — можно прочесть в его книгах, статьях, интервью.
На жизнь он зарабатывает лекциями-информатикой — по всему миру. А дома занят кропотливым, горьким и отважным делом — реабилитацией погибших миллионов. Возглавляет такую комиссию. Бесплатно. И сегодня, сейчас, он говорит о том, что может произойти завтра — об опасности фашизма (фашизм прост, как палка, поэтому с ним сложно бороться), антисемитизме (они, видишь, что-то орут — многовато у нас в правительстве людей со странными фамилиями), главном пороке российской власти — нежелании думать о последствиях, вечной российской проблеме — чиновничьей диктатуре на всех уровнях и многих и многих опасностях, проблемах сегодняшней и завтрашней жизни.
Очень не хотелось уходить.
«Иногда меня спрашивают, чему я поклоняюсь. Сомнению — отвечаю.
Если нет сомнения в собственной правоте, человек мёртв".
Это — на прощание.