Владимир Эрвайс

ундра в августе

истерически зелёная. Майская зелень. Дорога длинная и унылая. По обочинам время от времени возникают круглые, как циркулем очерченные, озерки — брошенные бочки от солярки притягивают солнечное тепло жадней, и вечная мерзлота отступает по окружности. Красота хамства.
Рудник Северный. 100 километров от Певека. Побережье Ледовитого океана.
Длинная дорога Колымского тракта, легендарно страшные названия посёлков, редкие вдоль трассы покосившиеся вышки и остатки ржавых проволочных заграждений. Всё казалось очень страшным по памяти читанного, слышанного, прожитого… Но увиденное на месте рудника Северный…
Густые мотки колючей проволоки с вплетёнными в них костями. Бараки с многолетними наледями на полах и стенах с проступающими лозунгами. Обитые ржавым теперь железом двери камер. Рваные дыры «кормушек».
По всей огромной территории разбросаны истлевающие шапки, рукавицы, миски, ложки, пуговицы, ватники, лопаты, ломы. Тачки, боком привалившиеся кподгнивающим столбам оград. Шахтёрские лампы, чайники. Бочки из-под горючего «Made in USA». Лендлиз Великой войны.
У бараков ВОХРы — швейные машинки, батареи отопления, допотопные телефонные аппараты.
Бывшая уборная — длинный ряд досок с круглыми дырами для оправки. Тридцать четыре «очка» в ряд.
В бараке долгий ряд гвоздей в стене, с наклеенными потемневшими картонками — номерами зеков. Под одним из гвоздей — отодрал и посчитал — двадцать восемь картонок. Конвеер.
И всё это медленно зарастает ослепительно зелёным мхом, который ползёт по ступеням, стенам, в оконные проёмы, по остаткам оград, тачкам. Покрывая ватники, лопаты, корявые столбики с номерами — могилы кладбища. Под грудой камней несколько рёбер, бедренная кость, полуистлевший таз, позвонки. Кусочки скелета, не растащенные песцами. Лицевая часть черепа цвета старого серебра с одним зубом и ровной линией пропила по бывшему лбу.
В горе, через ущелье, чёрные дыры шахт с вмёрзшими в вечный лёд вагонетками и торчащими из-под ржавых колёс ржавыми обрывами узеньких рельс. И длинная крутая лесенка снизу ущелья к бывшему впаду в шахту, также с остатками рельс…
Когда-то плотно обмотанный колючей проволокой столб сгнил. А проволока, сплавленная ржавчиной, прижалась к земле в ослепительной зелени мха. В витках её — гнездо, четыре яичка. Беспокойная пичуга-мама попискивает на камне от страха за потомство.
Соседняя сопка ощерилась пятью останцами, один из которых напоминает профиль усатого убийцы народов. За ними — в распадке склонов — Ледовитый океан с островами льдин под серыми низкими облаками…
Володя снимает фильм — «Неизвестное золото». Чукотка и Колыма для него знакомая страна. Он провёл здесь не один год, и куда бы не приехал наш караван, его встречают как родного. Геологи Певека таскают нас по урочищам, где драги-динозавры скатывают нам в ладони пригоршни самородков.
Сказительница поёт длинные песни, а учёные Академии Наук рассказывают о печалях неоглядного уничтожения хрупкой природы.
По вечерам Володя вспоминает о встречах с росомахой и белыми медведями, блужданиях по зимней тундре и своей романтической женитьбе в этих краях.
Ему скучно на равнине европейской России. Вот Памир с Богом и людьми забытыми селеньями, чукотские тундры в мамонтовых бивнях и золотых самородках — это дело.
Когда перемены в стране обескровили кино, Вовка выходил из дома на окраине Москвы, садился на краю оврага и загорал. Три рубля в день — и никаких дел. Без суеты.
Жена продолжала править чукотскую геологию, дети прежних увлечений разбрелись по свету, а он жмурился на солнце и иногда приходил в гости.
Нечасто, чтобы не мешать. Повидаться.