Юрий Визбор

аланты и способности

в людях живут по-разному, как грибы. То один роскошный белый, а то целая поляна ярких лисичек. По этой аналогии нельзя призабыть, что белые бывают червивыми, а лисички — никогда.
Юра был одарён, как поляна лисичек. И это в пределах границ нашего Отечества было под подозрением. Заговор бездарностей на одной шестой части суши проявлялся легионом садовников, которые стригли опушки из года в год, и всё головки!
Узнал я его давно, в горах, куда сбегала вся наша юность от регламента на равнинах. Инстинкт вёл нас подальше и поглуше. Садовники всё были усталые, рыхлые и ленивые. А мы там пели, веселились, срывались в пропасти на убогих лыжах и лезли на вершины на ногтях и в кедах.
И Юра пел и катался. Продлевал время счастья, работая истопником, писал стихи и песни, бражничал, ухаживал за девчонками и кричал в горах с длинными переливами эха.
Потом он вдруг стал знаменитым актером. Многие годы его так и встречали — «Вон, смотри, Борман!» Продолжал быть хорошим журналистом, горнолыжником. Писал и пел песни — был поэтом, менестрелем, бардом, как теперь говорят. Очень верным, но требовательным дружочком. Капризным и весёлым человеком.
Некоторое время мы бродили с ним по застольям нашей кухонной поры, где он пел, а я тут же рисовал всё, что звучало и происходило вокруг.
Пел он про нашу бродячую жизнь, про Север, горы, милый ботик, где был патефон, про любовь и удаль. Что об этом рассказывать — теперь это на дисках, плёнках, кассетах.
И это уходит, как всякая эпоха, со своим искусством, культурой, звуком. Остается память и талант. Память у помнящих, а талант — надолго. В памяти Юра улыбается круглым, щекастым лицом, в больших очках, прижимая гитару к плотному пузу и посверкивая светлыми, озорными глазами.
Уж больно рано он ушел. Спросить бы — куда торопишься? А он бы ответил: «Да не собирался я, так получилось…»