Роман Володаевский

н перебрал кучу «ремёсел».

И почти за каждое — сидел. Неуёмный одесский темперамент.
Одну из отсидок проводил в зоне под Челябинском, в печально теперь известных местах. В те времена озеро Чебаркуль было прелестным, тихим местом, с рыбной поклёвкой, рёвом изюбрей, плавающими ёжиками, редкими туристами и маньяками минералов. В дальних окраинах озера маячили вышки, да в кустах вдруг затарчивала многорядовая колючка.
Вольняшка-бухгалтер шепнула Роме, что в озеро чего-то спускают, и физики «бают», что быть беде.
Ему это не понравилось и, сговорившись, они устроили подкоп — из зоны на волю.
Так устроили, чтобы их накрыли.
Их и накрыли. Судили. Намотали срок и отправили на Чукотку.
Ну, а потом «рвануло»! Тяжёлая вода в контейнерах подняла в воздух пол-озера. Теперь там новая зона, но наоборот — раньше колючка была для тех, кто внутри, теперь для тех, кто снаружи. Растения-мутанты — в три метра высоты, ёжики с двумя головами…
Рома на Чукотке отбарабанил своё, освободился. Приехал в аэропорт с баулом и двумя бутылками золотых слитков, чтоб лететь «на материк».
Походил, подумал. Заметут — как пить дать.
Пошёл в нужник на краю взлётного поля. Косая деревянная дверь билась на морозном ветру, очко смотрело в крошево ледяного морского прибоя. Туда он и бросил обе бутылки. Так они там и лежат.
В Москве поначалу он спал на верхних пролётах подъездов, подложив под голову пару «лимонов», завёрнутых во вчерашнюю газету.
Последние годы был корреспондентом одной из престижных московских газет.
С домом, женой, намучившейся с ним, любимой мамой. Друзьями. Очень разными и очень любимыми. И опять. Память есть, а его нет.