Арье Гилат

него лицо

без капельки лишнего. Наверное, и тело, но я рисовал лицо. А ещё оно смуглое, как камни, которые для него и есть слова. Кто-то говорил, что он хотел угонять самолёты, чтобы думать с камнями, но мне не очень верится: самолёты — это такая суета. Не может быть, чтобы это про него.
Когда мы ехали в Суздаль, городок, обойдённый славой и набитый историей по самые чердаки, вдруг пошёл оглушительный ливень. Такой русский ливень ни с того, ни с сего. Кусты по обочинам напригибались, а в хляби за кустами мужик, кутаясь в мокрое, пытался залезть в кабинку старенького «Москвича». На крыше у него плотно стояли стаканы и кувшины ослепительного синего стекла.
«Ой, ой! — запричитали наши дамы, Лидия Борисовна и Женя. — Он же сейчас уедет!».
Куда он мог стронуться, со стеклянной крышей и в ливень?
Он часто присылает мне подарки — наконечники неолита или куски невиданных минералов. Недавно привёз эйлатский камень — это когда в котле планеты, ещё шипящем, сползлись лазурит, потом устывший на Памире, и малахит, у нас на Урале, ну и ещё где-то на планетке. А в этом месте они, малахит с лазуритом, вдруг сплелись, как лак с золотом на моих удачах, и застыли. Каких-нибудь несколько миллионов лет назад. Застыли, и вот теперь — в подарок.
Какие синие стаканы?
В Суздале было прохладно. Пришлось купить свитер Лидии Борисовне и ещё восемнадцать разных покупок. Но нам была нужна гусятница.
Конечно, суеты на планетке не продохнуть. Всё спрашиваю: «Лев, ведь стреляют по кому ни попадя?»
«Да что ты, Борь, это же на соседней улице».
Когда ломаешь голову, как двигаются пласты тверди, и какими силами на подступах к Эвересту оказываются окаменевшие ракушки — аммониты, какие выборы или дороговизна?
Ну это, правда, больно, если подросшая нежная дочка вдруг оказывается влюблённой в ортодокса, и отправляется жить в неправильную пустыню.
Я сам всё мечтаю проспать с ним в пустыне Негев ночь до рассвета. Но ведь это с возвратом.
В Суздале столько истории и горя, что даже тюрьма за высоким забором чудится храмом. А старухи, бредущие к церквам, кажутся камнями. Камнями на ослепительно зелёной траве. В городах такая не растёт.
Иногда он робко начинает рассказывать, куда заползает одна платформа тверди над другой, глаз его зажигается догадкой, но всё время робеет осторожностью, потому что это очень далеко от прописки, и чтобы тебе это показалось, нужен шабатный год. Не меньше. И то это чуть-чуть. Лень размышления важнее почасовой суеты.
Какие синие фужеры?
Работать очень важно, но когда же думать?
Старые торговые ряды, побелённые и древние, ну не очень по его масштабам, покормили нас вкусностями в горшочках, и ожившие дамы кинулись удивляться мелочам, не видимым в большом городе.
Подросшие девчонки так же кинулись жить по-своему, как будто грибы под ёлками к утру.
А тут планета ёрзает.
И ещё удивляетесь, почему перекосилось лицо.
Люди — муравьи в суете. А молекулы? И планета?
Скребки неолита и синие стаканы — Господи, это же соседи, а он-то о другом, о Времени планеты.
Очень трудно дождаться собеседника, но гусятницу мы нашли, хотя и с треснувшей крышкой. Город-то маленький.
Когда уже совсем собрались в обратный путь, мужик на углу рядов озорно заголосил: «Жень, а Жень, купи картошки, вот полмешка!»
«Нам надо», — сказала Лидия Борисовна, и мужик на радостях сам отволок его в наш пикапчик.
А стаканы синие мы тоже купили. Они по праздникам украшают изобилие стола у Лидии Борисовны.