Андрей Костин

то-то в нём было.

То ли глаза эти чуть вразброд, то ли речь — спокойная, доверчивая, с паузой для точности желаемого…
То ли любовь к поэзии Бродского…
Мальчик из подмосковной Коломны пошёл в Суворовское училище — от неразберих в доме и желания учиться в ВИИЯКе — кто-то предупредил, что из школы туда — никак.
Два языка, кругом отличник — офицер Генштаба. Сразу.
Каково?
Но опять — нет, тихое и настырное — и ушёл из армейской элиты — времена оказались разбродные, и генералы-начальники согласились.
И несколько лет ушло на новое дело. Наверное, не без друзей — не спрашивал. В деле, где он сейчас «трудится» по 16−18 часов, пытаясь понять, и научиться, приятельство, наверное, важное условие, но вряд ли достаточное.
Уверен — вряд ли.
А увидев, как он читает Бродского — вот так — мне — себе, в не первый раз из книжек, разбросанных на тахте, решил подарить ему книжку Дани Данина — «Бремя стыда» — по мне-то, лучшую за оглядное время.
И подарил.
Через несколько дней звонит.
«Боря, а нельзя ли её переиздать нам, оторваться невозможно?»
А Дане, писавшему её восемь лет, ещё тогда, когда читал он её главы четверым самым близким, из ящика стола на листочках в одном экземпляре (школа памяти недавняя — два экземпляра — это распространение — другой срок), Дане, издававшим её в усечённом варианте ещё шесть лет в умирающем издательстве, Дане эта новость была как обморок небывалого.
«Это, что, Вы серьёзно, Боба? — гудел он в трубку. — Да бросьте трепаться в самом деле. Нет, правда?»
И книжка вышла полная и прекрасная.
И к собранию сочинений Бродского в Петербурге подобрался.
Когда теперь слышу «новые русские», я уже не улыбаюсь как раньше.
Новые — это другие и разные.
И потом они никакие не новые.
Они просто подзабытые старые.
В те времена они назывались меценаты.
Галерея Третьякова, Императорский музей Цветаева…
Щукин, Рябушинский.
Андрей ещё юный, ему всего 29 лет.
Ещё он как-то обронил нежность про свою учительницу литературы. В школе.
И ей поклон.