Григорий Горин

ыла ранняя-ранняя весна.

По утрам леса меняли оттенки цвета, а по реке плыли жёлтые бомбошки вербы. Рыжая вода крутила пену японскими иероглифами, а сомы под корягами гудели тромбонные мелодии.
Мы пришли на рыбалку. Он ушёл вниз по топкому берегу, а я, соскучившись, развёл костёр и жарил окуня на чешуе. Из-за деревьев он вдруг вышел весь неузнаваемый.
— Что случилось, провалился?
— Да, чёрт возьми, берега подмыло, — и он стал выливать воду из высокого сапога.
— Голова, голова, всегда под рукой! Я схватил себя за волосы и потянул что есть силы. Рука у меня, слава Богу, сильная, голова, слава Богу, мыслящая… Одним словом, я рванул так, что вытянул себя из болота.
— Ну, ты Король, — сказал я.
— Мыслящий человек просто обязан время от времени это делать, — процедил он в бороду, кряхтя над вторым сапогом. — И перестань трескать этих костлявых окуней. Вон, на суку я принёс утку, свежую, жареную и ещё тёплую. Я и провалился, стреляя в неё вон там, за поворотом.
Действительно, утка была почти горячей.
— Скоро ночь, — сказал он, глядя на солнце в зените, — а мне ещё надо написать письмо к Шекспиру, а утром мы с тобой должны быть в Древних Афинах у Софокла. Мы же обещали.
— Подожди, — возразил я, — там же весна совсем тёплая, а мы одеты на холодную рыбалку, и ты промок…
— Ах, это пустое. Пара красных знамён над сельсоветом вполне сойдут за торжественные тоги, а сандалии мы попросим у Диогена, он всё равно не выходит из бочки.
— Ладно, — сказал я, — тогда я пойду складывать барахло, а ты пиши своё письмо.
— Там, за палаткой клетка с шекспировыми голубями, покорми их, а то дорога-то длинная, — сказал он, утаптывая спальный мешок, и принялся писать мелкими куфическими знаками на узком лоскуте пергамента.
Двое пьяных егерей в ватниках прихлюпали к нашему костерку, таща за рога череп оленя с цветущим вишнёвым деревом во лбу.
— У вас тут всё честно, ребята? — спросил один из них, кося глазом на бутылку кальвадоса.
— Всё в порядке, — сказал я, — всё честно, сеточки не тянем, уточка из дома, всё как у людей.
— Бог создал человека по своему образу и подобию! — сказал вдруг второй, потирая давно небритую морду.
— Не всех, не всех, — поёрничал я, наливая две кружки кальвадоса нашим гостям, повытаскав весенних муравьёв.
— Да, иногда он отвлекался от первоисточника, — пробурчал Гриша, стреляя круглым глазом.
Гости, захмелев, досасывали пачку «Примы». Жаворонки бились над зелёной лужайкой непрерывным звуком, а в реке, на быстрине, затопленная коряга в ритмическом оргазме едва справлялась с напором половодья.
Гости дематериализовались.
Гриша сел на спальник, почистил крутое яйцо, съел. Перечитал написанное.
— Заряжай голубей, пора.
Я вынул двух англоязычных почтарей, подал ему.
— Порода, порода, — улыбался Гриша, трамбуя в капсулы пергамент, — голуби, лошади и законы — страна! Хотя, надо тебе признаться, что и они сожгли более тысячи ведьм всего триста лет назад!
Голуби взмыли, сделали два круга и скрылись за берёзовой рощицей.
— Пора, дружок, пора. Нам ещё сельсовет надо раздеть. Давай так. Ты сходи за одёжей, а я подготовлю ядра. Наверху ветер, так что полетим в своём, а там переоденемся.
Я переплыл речку на байдарке и побрёл к флагам над сельсоветом.
Из избы вышел высокий человек в чёрной сутане с белым пятном четырёхугольного жабо. Глаза его закрывала чёрная повязка.
— Сэр, — начал я…
— Конечно, конечно, — ответил он. — Время лилипутов прошло, можете забирать знамёна. Теперь настало время гуингмов. Хотя многое непонятно. Конструкция вроде бы есть. Но её никто всерьёз не держит. А атрибутика власти и вовсе не утверждена. Ни герба, ни знамени, ни гимна. Так, придумали двухглавую птицу с одним хвостом, недоклонированную уродку, но прошлое можно забрать.
С одёжей всё было в порядке.
— Всё в порядке, — сказал я, воткнув байдарку в сырой берег. — Мы одеты.
— Вот и славно, — прокартавил Гриша, — и ядра готовы.
— Слушай, а как ты догадался жить в прошлом и будущем одновременно? — спросил я.
— Да, просто. Я же доктор, врач. Не летать на ядрах, не охотиться на мамонтов?! Это же скучно. У тебя же самого в мастерской бивень мамонта и книга магических заклинаний с острова Суматра, написанная на языке реджанг и лампонг, книга из волокон дерева хау-алим! Мы же ещё не сошли с ума, чтобы от этого всего отказаться!
Если мы станем, как все, любимые нас разлюбят!
Ветер надувал наши штурмовки и ядра нежно подогревали нас снизу.
— Слушай, Гриш, — перекрикивал я весенний ветер, а здорово, что ты перебрался в наше десятилетие!
— Конечно, — отвечал он, — сколько же можно трепаться на обочине. Пора уже от белых попугаев перебраться к поющим птицам…