Михаил Мишин

умаю, многие заметили,

мы живём в революцию. Раньше, когда читали про это в разных странах и разных книжках — страшноватенько было. То гильотина померещится, то живот вспоротый. А то и просто: образованный? — К стенке!
Потом, для успокоения оставшихся в живых, начиналась романтизация — матросики перепоясанные страной командуют, работяга гармонь в огород забросил, через забор сиганул — и банком управляет. Бумбараш с прекрасной шпаной бескрайнюю Сибирь потрошит.
Китайцы только догадались вслух произнести, что не дай Бог жить в эпоху перемен! А уж как они над собой поглумились — разве что усатый мог бы померяться…
Наша теперешняя-то тихонькая вроде. Чуток поубивали, постреляли, а главное добро перехапать. Утешает, конечно, но это тех, кто остался. А кто нет?
Кто остался — гундят: никогда не получалось, не надо было и начинать. Не получалось, у тех, кто делал. А у следующих за ними? Сразу следующих, в затылок?
Эти сразу обещают прямо за поворотом молочные реки и кисельные берега.
И вечный праздник! И при объявленной революции заявлена свобода! Всем и всего. А особенно слова.
Боже праведный, сколько объявилось словесных умельцев! Одни назад орут, чтоб по чуть-чуть, но поровну. Другие наоборот — богатей, чтоб другие от зависти тоже карабкались. Третьи, как не привыкшие чего-то делать, — просто орут и в миски лупят.
И быстренько этот словесный суп стал жижеть.
Вроде перестали жить на два профиля. Прекратили искать умыслов, а допытывались замыслов. И первое время читали от названия до цены, вздрагивая, правда, иногда от свинства неподсудности.
И медленно-медленно, объедаясь прочитанным и услышанным, стали искать совпадения в любви.
А с любовью к тебе лезли все. Вдруг у тебя, как у населения, столько поводырей объявилось, и все хотят тебя до народа довести, страну Родиной сделать. И каждый по своей тропке. Которая одна на сухо выведет. А у них, у остальных — ямы, топь и чащоба.
Лобастые до хрипоты «свой» путь вычисляют. Оказывается, всё, что другие делали и думали, нам не указ. Не подходит.
Быстро «модернисты» отпали — они часто путали упражнения с творчеством.
Надоели секреты о богачах и начальниках. Завидно.
Вспоминать урытых и перемолотых — жуть. Выходит, и ты по случаю дышишь, а не в заслугу.
Поскучнело всё.
Кроме иронии.
Гоголь, Герцен, Салтыков-Щедрин, Зощенко, Булгаков — да что там, читающим по-русски есть на что оглянуться, к кому прислониться, посидеть в обнимку!
Вот так, на крыльце, в сапогах резиновых, потому за калиткой сразу — грязь по колено. С топором к голенищу — не рубить кого, нет, а чтобы посверкивал. Видно чтобы было с дороги — на крыльце, с книжкой, в картузе, ну и с опаской.
Ведь недавно шестая часть суши у этого вида людей была. Считай, ни одно животное на шарике таким ареалом не обладало. Разве что мамонты. А где они? Ну-ка пошарь! В мерзлоте!
А эти русские живут, орут и дуются.
И в этом потоке размытых плотин, наводнений дозволенности, тепло и весело, недлинно и уверенно говорит Миша Мишин.
Как бы для тебя, но и для себя. И для всех. И на душе становится хорошо и спокойно — всё было, и надо жить. Потому что жить куда прекрасней, чем бояться и обижаться. И с ним это не страшно. Жить с ним нестрашно, с Мишей Мишиным. В одно время.
А что до революции — так обломилось кой-чего. За кордон можно сгонять не в награду за верность, а за свои. Авто можешь купить без записи на семь лет, чтобы в пробках изобилия задыхаться. Ну и пакетики пластиковые вместо бумаги и за маслом, и за картошкой, и за новыми баретками. Даже в аптеке 36,6 — под каждую таблетку пакетик.
Правда, если за забор заглянуть — там это всё давно-давно. Но мы-то это завоевали, а у них было!
Только с Мишиным и поймёшь, чему радоваться!